Orlandina_Anna. Моя курсовая по карбаускису.
Портрет режиссера (часть 2.
Продолжение. И если в ранних спектаклях карбаускиса мир загробный носил мистический и зловещий оттенок, то впоследствии он вторгся в мир живых и приобрел какую-то житейскую простоту и незатейливость.
Карбаускис заговорил о смерти простым, грубым и наивным языком. Смерть - та же жизнь, , внимание, только в другом измерении. Таким образом, если в "Старосветских Помещиках" Пульхерия Ивановна уходила в бесформенную мглу, то в спектакле "когда я умирала" Адди становится главным действующим лицом и никуда не уходит.
Выбрав ранний роман Уильяма Фолкнера, карбаускис опять всех удивил: громада своеобразного, неотесанного текста, корявые многословные монологи, медленно раскручивающийся сюжет. То есть сюжета, по правде говоря, почти нет. Есть одно, основополагающие событие: Адди умерла, завещав мужу, трем взрослым сыновьям и дочери похоронить ее в родных местах.
Спектакль построен как классическое роад - муви - десять дней везут овдовевший муж и осиротевшие дети гниющий труп Адди. Телега громыхает и грозит развалиться, разлившаяся река чуть не смывает гроб, стервятники, учуяв запах, кружат над незадачливой процессией, богобоязненные обыватели возмущаются и требуют немедленно похоронить несчастное тело. Но упрямый Анс гонит телегу вперед, вопреки здравому смыслу и трудностям: воля покойной священна.
Рисковое путешествие обрастает происшествиями: младший сын сходит с ума, дочь оказывается беременной, дарл становится калекой, а Анс обзаводится новой хозяйкой.
Но все это в спектакле карбаускиса второстепенно: режиссерский текст ложится поверх авторского. Миниатюрная Адди (Евдокия Германова) умирает, растянувшись на лавке. Худенькая, почти прозрачная, она теряется в складках своей ночнушки, ее светлая аккуратная головка все глубже утопает в маленькой подушечке, обхватившей шею.
Она еще жива, но уже как призрак: суетящиеся по хозяйству дети равнодушно шныряют мимо, где-то рядом лихо стучит топор - дарл строгает гроб для матери.
Испустив дух, она встает и удивленно оглядывается - для нее ничего не изменилось. Жизнь вокруг идет по-прежнему, она ходит между родными, присаживается рядом, заглядывает в глаза детям.
Самые главные свои слова адди произносит уже после смерти. Раньше как-то времени было, да и понять что-то про жизнь, наверное, можно только прожив ее до конца. Когда живешь, не успеваешь оглянуться и разобраться, все рассыпается в прах.
Этот мотив звучал у карбаускиса еще в "Копенгагене", в горестных сожалениях Маргарет. Теперь Адди, свободная от суеты жизни, может об этой жизни поразмышлять вслух и приходит к выводу: "Смысл Жизни в том, Чтобы Подготовиться к Тому, Чтобы Долго Быть Мертвой".
Чуждому высокопарности карбаускису парадоксальный, грубый язык Фолкнера оказался созвучен, ведь в самом романе говорится о непригодности слов. Ничего серьезного и настоящего сказать нельзя. Косноязычие героев отражает кособочие душ.
Карбаускис создал героев милых и нелепых, но от их благодушной наивности, от непоколебимости основ их овеянной религиозно - бытовой моралью жизни, порой веет ужасом. Неказистый, рыхлый, плаксивый Анс вызывает симпатию и сочувствие. Но он - настоящий монстр, сведший в гроб жену, глумящийся над ее телом и искренно считающий себя добрым христианином, выполняющим свой долг.
Его отцовская любовь выливается в страдания детей, его забота губительна - поврежденную ногу дарла он заливает цементом, обрекая его на невыносимые боли. В финале Анс, сбросив с плеч заботу о теле жены, улыбается во весь рот, сияя новыми золотыми зубами, и любуется на патефон - богатство его новой сожительницы.
"Когда я Умирала" - спектакль, заставивший театральное сообщество говорить о карбаускисе уже как о настоящем мастере - профессионале со своим почерком, а не просто как о подающем надежды недавнем выпускнике курса Фоменко.
И, действительно, в этом спектакле он достиг какой-то абсолютной простоты и прозрачности высказывания. Человек, по карбаускису, не умирает, он всегда где-то рядом с живыми. Но человек по ту и другую сторону смерти - всегда одинок. Рождается одиноким, умирает в одиночестве и на том свете тоже остается наедине с собой. И нет средств понять друг друга и нет силы, заставляющей слушать друг друга.
Но это пугающее равнодушие и разобщенность, эта бедность языка и чувствования - не все, что есть в спектакле. Таким образом, если в "Старосветских Помещиках" жизнь, сбросившая в бездну Афанасия и Пульхерию, равнодушно шла дальше, пустая и непривлекательная, то в спектакле по Фолкнеру эта жизнь насыщена голосами и телами, в самом ее продолжении после смерти есть хоть и жестокая, но обнадеживающая правда.
Карбаускис - мастер парадоксов: финальный аккорд спектакля о смерти нес в себе заряд жизни, а в "Дяде Ване", спектакле, поставленном вскоре на сцене МХТ, чувствуется агония жизни, близость конца.
Как "Старосветские Помещики" и "когда я умирала", "дядя Ваня" карбаускиса - спектакль из светлого дерева. Декорация Олега Шейнциса - фасад дома войницких, растянувшийся вдоль всей сцены.
Огромная веранда деревенской усадьбы, за высокими окнами которой идет жизнь, - там можно разглядеть столик и стулья, комод и другие детали интерьера. Но это - второй план спектакля, основное действо вынесено на авансцену, где перед домом висит гамак и стоит у дверей бочка с водой - единственный источник, оживляющий это прожаренное летним солнцем пространство.
Светлое дерево, насыщенный свет спектакля (Дамир Исмагилов) создает почти физическое ощущение отупляющего марева, плавящегося воздуха, в котором тяжело двигаться и лень говорить. На досках перед домом растянулся во весь свой огромный рост доктор астров (Дмитрий Назаров.
Из вороха тряпья, валяющегося в гамаке, вынырнул помятый, сонный дядя Ваня. Дни в ленивых разговорах и распитии чая проходят. Время, кажется, застыло здесь навсегда.
Трудно поверить, что когда-то в этом доме вставали с рассветом, что здешние обитатели работали, что здесь кипела какая-то жизнь. Карбаускис совсем не сентиментален, и в этом спектакле Ивана Петровича жалеть не получается. Борис плотников играет своего героя старым - по пьесе войницкому 47, здесь явно больше.
Режиссер будто поменял главных героев характерами: не Серебряков вовсе, а именно войницкий брюзжит и жалуется, именно он изъеден скукой и праздностью, именно он кичится своей мнимой уникальностью и незаурядностью, умом и талантами.
Серебряков (Олег табаков), напротив, - подвижен и ироничен, благодушен и лукав, умен и сдержан. И оттого они с войницким кажутся, как минимум, ровесниками. Профессор в трагедии неотвратимого старения вызывает сочувствие: его досада на себя и время, на физическую немощь и усталое раздражение близких вполне понятны и простительны.
Претензии же озлобленного, желчного и какого-то все время сжатого войницкого на роль героя - любовника досадны и раздражают.
Он как паук оплетает Елену Андреевну своими сетями, вьется вокруг нее, нудит. Его признания - как китайская пытка - долго, монотонно, не больно, но можно сойти с ума. В этих заверениях любви совсем нет, есть лишь обида на судьбу. Войницкий не любви жаждет, он требует от жизни награду - за страдания свои, за разбитые иллюзии. Завладеть Еленой - и он отомщен.
И даже в финальных сценах, когда войницкий вскарабкивается на лестницу под крышей веранды, зажав в руке баночку с морфием, он кажется шантажистом, а не отчаявшимся человеком. Его не жаль, жаль астрова и Соню, волнующихся у подножия.
Елена Андреевна карбаускису, кажется, не очень важна, она лишь - точка приложения сил и эмоций героев. Сама же по себе Елена в исполнении Марины зудиной - красивая безделушка. Она манерна, глупа, но ослепляет своим бессодержательным совершенством.
Лишь два человека живут со всей полнотой жизни в этом безвоздушном пространстве. Это астров и Соня. Они необычайно трогательно смотрятся вместе - богатырских габаритов доктор, с широким лицом и большими руками, и кругленькая, маленькая, юркая, с косичками, похожая на пионерку - отличницу Соня (Ирина пегова.
Но оба они наделены счастливой чертой: той радостью жизни, которой лишены другие обитатели дома. Они воспринимают мир всем своим существом, всей своей богатой и благодарной натурой, которая открыта подаркам судьбы.
Для Сони ее любовь к астрову - и есть такой подарок, и она радуется ему как ребенок. Надо видеть, как сияют ее глаза, как светится ее круглое лицо, когда, не смущаясь и забыв обо всех присутствующих, она взахлеб изливает свое восхищение астровым. Соня - почти девочка, ее экзальтированность и нетерпение понятны, но такой же бесхитростной радостью, такой же готовностью к счастью светится сам астров, объясняясь Елене Андреевне. Этот сорокалетний доктор, неустроенный и одинокий, проведший всю жизнь в глуши и грязи, не спился, не озлобился, как войницкий, а имел на это оснований никак не меньше. И хоть жалуется он, что постарел и опошлился, что не любит людей и что жизнь глупа и грязна, а чувствуется, что природное его жизнелюбие и великодушие сберегли его натуру. И с Соней они в этом родственны и похожи, потому и не может у них быть никакой любви, только дружба и понимание.
В финале дом пустел, бездушные (традиционные для карбаускиса) работники навешивали на окна глухие ставни, и дядя Ваня с Соней оставались в заброшенном доме, словно Фирс из "Вишневого Сада".
Чеховский спектакль карбаускиса получился подробным и обстоятельным, в нем чувствуется пристальное внимание и глубокое погружение в текст, в царящую в нем атмосферу и настроение.